Вы здесь

Жизнь в ожидании жизни

Народные мемуары
Файл: Иконка пакета 09-tatyana_glovackaya.zip (127.21 КБ)

С чего все началось?

В сентябре 1972 года моя сестра Галина передала мне в роддом чистую тетрадь с карандашом, чтобы я могла писать родным записочки. Конечно, я их писала, но тетрадные листы привычной школьной разлиновки так манили, что неожиданно для себя я взяла и написала все, что произошло со мною накануне, — чтобы ничего не ушло из памяти.

После выписки я дала прочесть это мужу и Гале. Нупрочитали, что-то сказали или промолчали, сейчас уже не помню. А мне казалось, что рождение ребенка, как первого, так и второго, было для меня самым главным в жизни.

Иногда я вспоминала про свои записи, но жизнь, занятая работой, детьми, домом, мамой, родными, не оставляла времени на раздумья, однако я о них не забывала.

В 1995 году моя дочь вышла замуж, в 1996-м — сама стала мамой. В какой-то из ее дней рождения я решила напечатать и подарить дочери историю ее появления на свет. А кому же еще, если это про и для нее... Начала рассказывать издалека — с самого начала нашей семейной жизни. Напечатала, отдала, дочь прочитала, сказала, что прониклась и даже всплакнула. На этом вроде бы все и закончилось. Это была «проба пера» или «первый звоночек».

«Второй звоночек» прозвенел сначала тихо, за год до кончины Раисы Александровны, моей учительницы, когда она доверила мне самое важное дело всей жизни — дала прочесть свою рукопись. Читала взахлеб! Было столько общего в нашей с ней жизни в одном городе, на соседних улицах! Общая школа, дружба, взаимопомощь.

В 2007 году Раиса Александровна умерла. Ее смерть потрясла меня. И в память о дружбе с этим человеком я написала о ней — все, что помню. Это был «третий звоночек».

Издать книгу Раисы Александровны удалось только в 2012 году.

Все это время я активно записывала все, что вспоминалось из моего детства и юности. Писала, не соблюдая хронологии, — лишь бы не потерять. И всюду лежали записочки — еще это не забыть и то вспомнить. Заставила Милу записать все, что еще осталось в памяти и у нее.

И каждую свободную минуту пыталась собрать ускользающие из памяти события из жизни своей семьи. Достала старые папки с документами родителей и деда. Все, что смогла, привела в порядок. Много раз я разговаривала с подругами детства — ведь каждый помнил что-то свое.

Наш дом

В нашем доме на улице Крылова, 14 было пять этажей, два подъезда. В нем жили все те, кто работал на аэрогеодезическом предприятии. В каждой квартире были дети. Нупочти в каждой. И все дети учились в одной школе. Любой взрослый, проходя по двору, мог сделать нам замечание, и это воспринималось нормально. Ведь все родители были знакомы.

В первом подъезде жили два мальчика: Игорь Лямзин и Слава Беспалов. Это были наши вожаки, «матки». Если начиналась игра в казаки-разбойники или во что-то другое — они возглавляли две команды. Все ребята делились на пары, обнимали друг друга за плечи, отходили в сторону, чтобы никто не услышал, и придумывали себе какие-то кодовые слова (ты — ласточка, я — синица, к примеру), потом шли к «маткам».

— Матка-матка, чей допрос, кому — в рыло, кому — в нос! Ласточка или синица?

Каждый вожак выбирал понравившееся слово, и игроки разделялись на команды.

Я с восьми лет тихо страдала по Игорю. Тихо — это мягко сказано! До 16 лет страдала, испытывая просто физическую боль от этой любви! Откуда-то у меня взялась крошечная фотография Игоря с уголком. И когда я садилась есть, это фото лежало рядом с тарелкой, я ела, смотрела на нее и страдала! Игорь ничего не знал, конечно, и вообще не обращал на меня внимания. Я была очень некрасивой и худой девчонкой.

Бедный Игорь! Он погиб страшно и нелепо, став совершенно случайно свидетелем угона машины из соседнего гаража, и грабители хладнокровно размазали его по стене.

Особенно всем запомнился Славка Беспалов. Он все время придумывал младшим какие-то интересные занятия. Например, мы всем двором делали кукол, а он показывал нам представления кукольного театра. В цокольном этаже второго подъезда были помещения геокамеры, а под первым подъездом была кочегарка. Окна этих помещений выходили в глубокие ямы, стены которых были забетонированы. В этих ямах было очень удобно прятаться. И вот Слава спрыгивал в яму, а руки с куклами выставлял на барьер. И представлял!

В нашем палисаднике мы лепили из глины маленькие кирпичики, из этих кирпичиков строили дома, из домов — улицы, прокладывали дороги для игрушечных машин, ставили шлагбаумы и прочее. Причем все уже были школьниками средних классов, но было очень интересно! Вечерами в беседке мы все часто играли в колечко, в садовника и просто болтали. В темноте можно было увидеть летающих светлячков. С той поры я их не встречала даже в лесу.

Регулярно во дворе устраивались субботники. Дети оббегали все квартиры и звали жителей на уборку территории. Обычно никто не отказывался. Но были такие вредные, что не выходили никогда.

Совершенно незабываемы игры в штандер и вышибалы. Нет смысла пересказывать правила, но это было интересно! Однажды при игре в вышибалы мне нечаянно засветили настоящим мячом для большого тенниса в голову. Я натурально почувствовала и искры из глаз, и кружение головы, как в мультиках, и некоторую потерю ориентации на какое-то время. Никто ничего не заметил, я не упала. Через много лет я имею последствия этого удара — выступ на кости черепа за левым ухом, вызывающий удивление парикмахеров. Слава богу, что в момент полета мяча я смотрела вправо, а то бы вышибли глаз.

Напротив нашего подъезда торцом к нему стоял длинный сарай. В нем было много дверей, за которыми для каждой квартиры — кладовая и погреб.

В сарае хранили всякие нужные не каждый день вещи, в погребах картошку, соленья. Погреба были такими глубокими, что надо было спускаться по лестнице. Там было очень холодно, на стенах — белая плесень. Я всегда с ужасом и омерзением на нее смотрела. А когда прочла книгу Каверина «Открытая книга» про создание пенициллина из плесени, то вспомнила эту плесень — неужели из такой?

В нашем погребе стояли большие бочки с квашеной капустой, огурцами и помидорами. Мама посылала кого-нибудь из нас за соленьями, мы шли вдвоем, открывали бочки, сначала пробовали помидоры на вкус, а потом набирали в миски и несли домой. Таких вкусных огурцов и помидоров я не ела больше никогда, а все, что мы делаем в банках теперь, не идет ни в какое сравнение с соленьями в бочках.

Мама часто приносила с базара круг замороженного молока. Поскребешь сверху, на пальце остаются белые хлопья застывшей пенки — сладкие!

Обычно осенью мама покупала картошку и капусту на зиму. Делала это она всегда со своей подругой Мусей Афониной. Они шли на центральный рынок рядом с нашим домом и ждали, когда народ из деревень привезет овощи. Народу, ждущего этот привоз, обычно было много. Привозили овощи на телегах и больших двухколесных тачках. За каждым возчиком сразу пристраивались женщины и шли за ним до места, где он останавливался. Сначала мама и тетя Муся покупали несколько картофелин, быстро бежали домой, так как от рынка до нашего дома было буквально два шага. Картошку чистили и ставили варить на керогаз. Когда картошка была готова, ее пробовали, смотрели, разваривается она или нет, не чернеет ли. И только после этого мамы возвращались на рынок и покупали картошку уже мешками. Мы встречали у ворот большую тачку с мешками, которую очень споро катил продавец, а за ним спешили мамы. Потом мешки сгружали возле сарая и каким-то образом, наверное, ведрами, картошка опускалась в подпол. Потом она накрывалась не то одеялами, не то чем-то подобным, потому что могла и промерзнуть.

И все это мама делала без помощи отца, который этим никогда не занимался, потому что у него было больное сердце. Сколько помню себя — просыпаешься ночью оттого, что верхний свет бьет в глаза. В доме чужие люди, скорая, пахнет лекарствами...

А вот наступает время засолки капусты. Появлялась капуста в доме таким же образом, как и картошка, с той лишь разницей, что капусту покупали сразу, не пробуя. Потом по дому устанавливалась очередь за шинковкой. Ножом резать долго, поэтому ждали, когда она появится и у нас. Шинковка — это такая довольно большая доска, посредине которой наискосок расположены ножи. Шинковка устанавливалась на таз, вилок капусты водили с усилием туда-сюда по ножам, а нашинкованная капуста падала в таз. Кочерыжки бросали на пол у печки. Образовывалась целая гора. Нас звали домой и заставляли есть эти кочерыжки. Не пропадать же добру! Они были такими сладкими! Я рассказываю это только про себя, так сказать со своего уровня, со своего этажа. Что там делалось выше, у старших сестер, не очень помню. Они, конечно, помогали тоже. Но у них все-таки была своя, более взрослая жизнь.

Так вот, вернемся к сараю. Край наклонной крыши в сторону дверей высоко над землей, а скат в другую сторону — совсем низко. С этой стороны мы и залезали на крышу. И прыгали в снег с высокой стороны! Это было упоительно! И не страшно совершенно! Мне до сих пор снится, как я прыгаю с крыши сарая в снег.

Недалеко от последней двери сарая рядом с помойкой стояла побеленная уборная. Слово «туалет» стали говорить много позже. А тогда этот домик назывался именно так.

Все остальное пространство было свободным. Летом там вешали белье на просушку. Мама обычно просила нас играть рядом с бельем, чтобы ничего не украли. И мы вроде бы скакали рядом, но что-то все равно снимали и уносили какие-то люди, которых мы не замечали. Сзади сарая был проход, оттуда возникали эти неведомые воры. Мама потом ругалась: как же мы проворонили! А мы не видели никого, конечно, потому что заигрывались.

Однажды я увидела в этом проходе какого-то страшного мужика, который прятал большой мешок. Он тоже увидел меня, оскалился и грозно сказал:

— Молчи! Скажешь кому-нибудь — найду и убью!

Я так испугалась, что ноги просто вросли в землю. Почему-то никого из ребят во дворе не было. Еще раз оглянувшись и погрозив мне пальцем, мужик убежал. Рванула домой, никому ничего не сказала, но долго боялась выйти во двор.

Зимой нам строили горку. И мы катались на чем попало, в лучшем случае на обрывке картона, но в основном на своих пальтишках, и на попе, и на спине, и на животе вперед головой. Мама обычно наблюдала это из окна нашей кухни.

Помню, что наконец-то мне купили новое зимнее пальто бордового цвета, именно для меня, потому что обычно я донашивала одежду старших сестер. И вот однажды мама обнаружила у меня дыру прямо под правым рукавом. Оттуда торчала вата! Как? Что? Откуда? Мама вертела меня из стороны в сторону, а я сама искренне недоумевала, откуда там дыра? Но горка тут ни при чем! Просто в наших подъездах были совершенно уникальные перила! Округлые, гладкие, полированные, коричневые. И вот мы поднимались на пятый, последний этаж, укладывались на перила так, что они оказывались как раз под мышкой. Ноги — в левую сторону, ближе к стене. И катились до первого этажа, перебирая ногами! Какое же пальто такое выдержит!

Поскольку я была девочкой-мальчиком, а не девочкой-девочкой, то вечно ходила в чулках с продранными коленками и рваными подолами сзади на платьях, потому что во время перелетов через заборы подол обычно зацеплялся! И как бедная мама справлялась с этими починками!

Где-то брали гудрон, жевали. А вот знали об этом взрослые или нет?

В нашем подъезде на втором этаже жил Валерка КОн учился с нами в одном классе. Почему-то мы его не любили. За что — сейчас трудно сформулировать. Но было в нем что-то очень противное нашим представлениям о дружбе, поведении и тд. Если в школе он получал двойку, то при всем классе подходил к столу учителя, ревел крокодиловыми слезами и канючил, чтобы поставили тройку. Нисколько не стеснялся ни девчонок, ни ребят. Поэтому мы выжидали, когда он выйдет во двор гулять, наваливались на него и били, валяли в снегу, в общем, всячески его изводили. Конечно, били — это условно. Никакой крови, боже упаси. А вот в снегу извалять, снега за воротник — это да!

Зима. Я прыгаю на нашем крыльце, холодно. Кто-то из мальчишек выходит из подъезда и говорит:

— Хочешь посмотреть, что будет, если ты лизнешь ручку двери?

Конечно, хочу! И я немедленно высовываю свой любопытный язык и... Чувствую, что язык пристал к железной ручке намертво, а оторвать его не могу! Ору, точнее рычу, слезы бегут по лицу, пацан хохочет. Наконец я сама отрываюсь от двери, во рту кровь, больно...

Хорошо помню, как во двор заходили старьевщики, точильщики ножей, ножниц. Мы стояли рядом, смотрели на отлетающие от точильного круга искры.

Зайцевы

В каждой квартире жило несколько семей. На втором этаже, прямо над нами, жили Зайцевы, кроме них — еще две семьи. У Зайцевых было две комнаты. Отец Николай Михайлович, мать Зоя Николаевна и дети Таня и Борис. Это был второй брак Николая Михайловича. Первая его жена умерла. И как рассказывала моя мама, Николай Михайлович сильно плакал, а во время выноса шел впереди по лестнице и разбрасывал цветы. От этого брака у него было двое детей — сын Виктор и дочь Наташа. Сын-студент вскоре утонул, а Наташа, очень красивая девушка, училась в другом городе. И когда она приезжала в гости, то и Таня, и Борис не отлипали от нее, они ее очень любили. Как сейчас помню — Наташа сидит за столом, а брат и сестра держат ее руки в своих и красят ей ногти — Таня на левой руке, а Боря на правой. Мне кажется, что и Таня была от первого брака, и только младший, Боря, был общим ребенком.

Родители Тани и Бори были удивительно терпеливыми людьми. Детей, по-моему, и не ругали никогда. Я любила прибегать к ним по вечерам. Во-первых, у них был телевизор, а у нас его долго не было. И можно было посмотреть кино в 7 часов вечера. Мама обычно меня не пускала, но я ужасно хотела посмотреть кино и делала так: брала ключи, говорила: «Я сейчас приду!» — и стремительно убегала. Махом взлетала по лестнице, звонок в дверь (каждому соседу — свое количество звонков), и я уже у Зайцевых. Это называлось — «пошла на телевизор». Старшие Зайцевы ни разу не выразили своего неудовольствия по поводу моих визитов! Обязательно приглашали к чаю. Посредине комнаты стоял круглый стол, как и у нас. И хотя к чаю было что-то совсем простое — сушки, сухари, все равно было приятно. Пили чай, смотрели телевизор.

С Таней и Борей я дружила, мы вместе читали, играли в карты — они меня научили. Но я была удивительно тупа в этой игре. То есть я запоминала правила, но схитрить, подумать, как правильно пойти, что придержать, что выложить, — это было для меня тайной. И чаще всего я оставалась в дураках. Еще играли в лото и домино.

Помню, как мы читали вслух «Трое в лодке» Джерома. Один читает, а двое других просто валяются на полу от смеха. Читали по очереди, потому что читающий тоже хохотал и не мог нормально произносить слова. Помню, что однажды в комнату, где мы хохотали, зашла Зоя Николаевна, послушала текст и сказала:

— Не пойму, что тут смешного!

А мы не могли понять, почему ей это не смешно.

Однажды я пришла к Зайцевым днем. Дверь мне открыла соседка, хотя я звонила правильным звонком Зайцевым. Я вошла и увидела, что дверь в их комнату открыта (она была в конце коридора прямо напротив входной двери). У письменного стола спиной ко мне сидел Боря, но ног его под стулом почему-то не было видно. Я подошла к нему сзади и увидела, что он сидит на стуле с ногами, прижимая к себе колени обеими руками. Меня он не заметил, хотя я уже стояла рядом, да и звонок он тоже должен был слышать! Окликнула его, он вздрогнул, повернул ко мне лицо — оно было бледным! Перед ним лежала раскрытая книга.

— Что ты читаешь? — спросила я.

— А? Что? «Пестрая лента»!

Я поняла. Он так увлекся и так прочувствовал содержание, что ему стало страшно! Дабыло время, когда мы увлекались Шерлоком Холмсом! И я его поняла и не осудила.

Боря был помладше нас с Таней, в основном я дружила с ней. Они тоже приходили ко мне в гости, но это было сложнее, у нас всегда было тесно, много народу и играть было негде. Папа говорил про Борю: «Пришел твой подруг».

Но вот однажды никого не было дома, мы уселись у нас на диване и начали играть в карты. И тут вернулся с работы отец. Он увидел нас, «картежников», и сказал, проходя мимо, что-то нелестное в адрес умственных способностей людей, играющих в карты, то есть, по его мнению, это не являлось умным делом. Мы сразу прекратили игру и смылись наверх к Зайцевым, где нас никто не ругал. Но с той поры я не люблю карты и очень боялась, как бы мои дети не начали в них играть.

Отец никогда мне этого не поминал, карт у нас дома не водилось. Зато он научил нас играть в другие игры.

Когда мы переехали в Кировский район, общение прекратилось, телефонов не было. Но я до сих пор жалею, что не виделась больше с друзьями детства. Помню, что Таня поступала в мединститут пять лет подряд, но так и не прошла по конкурсу.

А Боря живет где-то в Кольцове. Где ты, мой подруг?

Телевизор

Как я уже писала, телевизора у нас долго не было. И мы бегали то к одним, то к другим соседям, чтобы посмотреть фильм вечером. Старались блюсти приличия и не ходить к одним и тем же каждый вечер.

Чаще других ходили к Афониным в другой подъезд. Хорошо помню, что на фильм-оперу «Евгений Онегин» с Вадимом Медведевым и Ариадной Шенгелаей мы ходили как раз к ним. И мама тоже пришла со мной, так как очень любила оперу вообще и эту в частности. Поставили рядами стулья, как в кинотеатре, мама сидела прямо за мной. Фильм был чудесный, пели за актеров настоящие певцы. Музыка была прекрасна, сюжет, сами понимаете, трагический. Я оперу знала почти наизусть, все арии. А последнюю сцену Онегина и Татьяны могла спеть за них обоих. И вот я смотрю, слушаю и изо всех сил пытаюсь сдержать слезы, которые коварно выливаются из глаз, несмотря на моргание. Очень стыдно, ведь здесь не кинозал, где можно в темноте смахнуть слезы. В комнате светло, стыдно, что засмеют. Но все-таки есть маленькая надежда, что не заметят мокрое лицо. И тут мама наклоняется к моему уху и говорит:

— Значит, музыка доходит до тебя!

Боже мой! Что было со мной, я не могу объяснить! Значит, заметили, застукали! Как стыдно! И долго я не могла маме этого простить. Даиногда лучше не заметить, промолчать...

Музыка

Первый раз на симфонический концерт меня привела тетя Леля, папина сестра. Не помню теперь, в каком классе я училась. Наверное, класс седьмой-восьмой. Играли «Болеро» Равеля. Я потом часто ходила на концерты, покупала абонементы каждую зиму. Поэтому расположение инструментов в оркестре изучила хорошо. Но при исполнении «Болеро» главную партию ведет барабанщик, поэтому он со всеми своими барабанами стоит на переднем плане близко к дирижеру.

Но я всего этого еще не знала. Меня захватила, заворожила эта музыка! Одна и та же тема звучит много раз, эту тему постепенно подхватывают по очереди все инструменты, и к финалу, когда в игру вступает уже весь оркестр, это похоже на извержение вулкана, на гром среди ясного неба! А конец — это, действительно, взрыв, падение с высоты, крушение!

Я была просто вне себя! Необыкновенно! Не знаю, случайно или намеренно тетя Леля повела меня именно на этот концерт, чтобы услышать «Болеро», или просто так совпало, что оно исполнялось в тот вечер. Но я видела, как она была довольна произведенным на меня эффектом, она просто сияла! А я и говорить-то толком не могла! Музыка все звучала в моих ушах! Потом мама часто звала меня, если оно исполнялось по радио: «Иди, слушай своеБолеро”!»

Вообще мама очень хорошо пела, могла назвать любое произведение классической музыки, услышанное по радио. Ведь, кроме радио, не было ничего! Там звучала хорошая музыка, передавали записи спектаклей, интересные радиопостановки. И мы слушали их по многу раз! Какие голоса, какие актеры! И какой ужас я испытывала, когда слушала по радио «Собаку Баскервилей»! Я ставила маленький стульчик поближе к двери в другую комнату, потому что было реально страшно! Позже так же поступал Костя, Милин сын, когда слушал пластинку со спектаклем «Рикки-Тикки-Тави»: сидел у выхода из комнаты подальше от проигрывателя...

Бесконечно благодарна тете Леле за этот концерт! И за многое другое.

Я была еще маленькой и хорошо помню, как однажды тетя Леля взяла меня к себе на работу в управление железной дороги. Огромный дом, лифт на высокий этаж, большие комнаты с кульманами. Со мной все были приветливы, дали много цветных карандашей.

А когда я подросла, тетя Леля часто рассказывала мне, как у них на работе отмечали праздники. Например, в праздник 8 Марта на большом зеркале в холле зубным порошком рисовали овал женского лица, вьющиеся волосы, а вокруг — цветы. Я спросила зачем. А это для того, чтобы женщина, подошедшая к зеркалу поправить прическу, подкрасить губы, увидела свое лицо в этом овале. Еще тетя Леля читала мне всякие стихи, которые она писала к юбилеям сотрудников. Я слушала, но одобряла не всё, потому что размер в стихах все время нарушался. Одна строка была короткой, другая очень длинной. Я пыталась сказать, что это не совсем правильно, что надо переделать, но тетя Леля говорила, что главное — это смысл, а по смыслу все верно и правильно. Я не спорила, но осталась при своем мнении. Но все равно эти идеи подтолкнули меня к сочинению таких же поздравительных опусов.

Царская невеста

Я училась во втором классе, помню это точно. Семья Потаниных позвала меня с собой в наш Оперный театр на оперу Римского-Корсакова «Царская невеста», так как у них был лишний билет. Итак, дядя Сережа, тетя Нина, Наташа Потанина и я пришли в театр. Мы сидели на очень престижных местах, то ли первый, то ли второй ряд слева, если смотреть на сцену из зала. Мне понравились костюмы — настоящие, царские. Григорий Грязнов — черноволосый, бородатый, в красивом камзоле, стоячий воротник, расшитый чем-то ярким. В общем, красавец-баритон! До сих пор помню его арию: «Не узнаю Григория Грязнова, не узнаю теперь я сам себя...»

И надо же, Любаша не любит его, он ей не нравится! Непонятно! А любит Ивана Лыкова, маленького, круглого, толстенького! Все тенора какие-то такие неказистые! И эта непонятность до сих пор меня беспокоит! Ведь внешний облик артиста и его образ (добрый или злой) должны совпадать. Иначе разрушается доверие маленького зрителя. А тут еще все так близко видно!

С годами я стала не так остро воспринимать внешность артиста и образ, просто поняла, что в жизни все наоборот. Слава богу, что хотя бы Виолетту в «Травиате» всегда поет актриса не толстая!

Но когда я захотела приобщить младшего брата к опере и повела его на «Князя Игоря», мне пришлось долго внушать ему, что в опере главное — голос, а не внешний вид. Но мне и самой было смешно, что Кончаковну, которая кокетничает на сцене, пела очень толстая певица. На ней были белые шальвары с разрезами впереди от бедра до колена, а под ним прихвачено чем-то блестящим, потом от колена до щиколотки еще один разрез! На сцене стояла повозка, короткая часть которой была опущена до земли. На эту наклонную повозку Кончаковна прилегла очень игриво. Выглядело это ужасно! И мой брат сказал с отвращением:

— Это молодая девушка? Никогда не води меня на оперу!

Думаю, что больше брат в оперу не ходил.

Азбука Морзе

Как странно вспоминается! Читаю в газете про сигнал бедствия SOS. Трактуют эти слова по-разному, но они все равно означают, что нужна помощь, кто-то терпит бедствие, и эти три буквы передаются азбукой Морзе.

Когда я была подростком, а брат совсем еще мал, отец купил такую игрушку — два аппарата Морзе, соединенные очень длинным проводом. К этим аппаратам было приложено описание и азбука Морзе. Конечно, я загорелась и стала учить ее. И вечерами мы с папой расходились по разным комнатам и передавали друг другу всякие сообщения. Потом приходили Зайцевы, и мы играли с ними втроем. Куда все потом делось, не знаю...

Велосипед

У нас в семье не было велосипеда, слишком много детей, да и жили трудно. Когда я приходила в гости к бабусе, я каталась на Кати-Томином дамском велосипеде, но это было не так часто, как мне бы хотелось.

В нашем подъезде было два велосипеда — у Димы Бершадского и у Лены Ангеловой. Велосипед Димы был мужской, взрослый, очень тяжелый. Я пару раз выпросила у него велосипед покататься, в первый раз все было нормально, а во второй раз пришлось резко затормозить, я не сумела вовремя соскочить, упала и ударилась. А Димка меня еще и по спине огрел — велосипед немного пострадал. А меня ему было не жалко. Я затаила обиду. А вот сейчас на сайте он очень приветливо со мной разговаривает, иногда звонит по телефону из своей Канады, а про этот случай он, конечно, забыл, и я не напоминаю.

Второй велосипед был у Лены Ангеловой, она жила в квартире напротив нашей. Велосипед был дамским, ездить на нем было легче, чем на Димином. Но надо было дождаться, когда Лена сама захочет кататься и выйдет во двор, тогда бы и мне повезло. Но чаще всего Лена выходила во двор играть с нами в прятки, в вышибалы, в штандер. И чтобы выманить Лену на улицу с велосипедом, я так унижалась! Стучала ей в окно, заискивающе спрашивала, не хочет ли она погулять. Если Лена соглашалась, то надо было как-то ненавязчиво намекнуть ей, что надо бы выйти с велосипедом. И я умоляла ее, боясь спугнуть уже полученное согласие на прогулку, чтобы она вышла гулять не просто так. Я даже не называла велосипед этим словом, я говорила:

— Вынесешь великана?

Лена не понимала, я открывалась немного:

— Ну, с великом!

Лена морщилась, ей кататься не хотелось, а тащить его для меня ей было не интересно. Но если на мои робкие просьбы Лена отвечала снисходительным согласием, то моему восторгу не было предела!

Как я хотела велосипед! И спасибо Лене, что она иногда соглашалась.

Цепи кованые...

Была такая игра. Вставали друг против друга две цепи, и все крепко держали друг друга за руки. Одна из цепей кричала другой:

— Цепи кованые, раскуйте нас!

Противник отвечал:

— Кем из нас?

В ответ называлось имя того, кто должен бежать и разбивать цепь.

Выбранный выходил вперед и бежал на цепь «противника», стараясь разорвать ее, наваливаясь на сцепленные руки всем телом. Если бежал мальчик, он старался разбить сцепку между девочками. Если ему это удавалось, то он забирал в свою цепь одного игрока. Потом бежал следующий из цепи победивших. Если разорвать цепь не удавалось, то бежавшему приходилось вступать в ряды этой более прочной цепи.

Цепи кованые, раскуйте нас...

Зоопарк

В пятом классе мы с Наташей Черноморской стали ходить в зоопарк в кружок юннатов. В то время наш зоопарк располагался напротив центрального рынка на улице Гоголя, совсем недалеко от нашего дома. Рядом стояли жилые дома, жители которых не знали покоя ни днем, ни ночью потому, что звери рычали и кричали очень громко. Как мы туда попали, не помню, наверное, первой туда пришла Наташа, а потом и меня втянула. Там был очень хороший кружок и чудная руководительница — Серафима Васильевна.

Во-первых, мы проходили в зоопарк без билета, мы же стали юннатами (сокращение от слов «юный натуралист»). Во-вторых, мы не просто там болтались без дела. Каждый должен был выбрать себе животное для изучения, а все наблюдения заносить в дневник. А потом на семинарах докладывать членам кружка про своего питомца.

У Наташи была старая волчица Леда. Она была седая, мрачная, но Наташа упорно ее приручала. А я выбрала самку пятнистого оленя, которую звали Мика. У нее были очень красивые ветвистые рога. Такие висели на стенах многих квартир — символ богатства, так мне казалось. Я заходила в клетку, убирала мусор, давала корм. Мика меня боялась, косила испуганным взглядом и убегала в домик. Ее рога уже начали очищаться от бархатистой шкурки, которую она пыталась содрать сама, для чего чесала рога о сетку. Шкурка болталась кусочками и постепенно отваливалась.

Однажды я пришла к Мике и увидела, что рога у нее отпали и валялись на земле, лохматые и грязные. Спрашиваю Серафиму Васильевну, можно ли мне их забрать? Она разрешила, и ядовольная, понеслась с ними домой, думая, что мама обрадуется этому богатству и у нас на стене будет висеть такая красота. Я сложила их за занавеску в коридоре, где мы хранили обувь. Маме было не до меня и не до рогов. Несколько дней они пролежали за занавеской и запахли отвратительно... Конечно, их нужно было отмывать, наверное, отчищать, полировать. Но я этого не знала, а маме всегда было некогда. И она выбросила их на помойку. Я ужасно плакала, ведь мне хотелось, чтобы в доме добавилось красоты. Обидно, что к моему поступку отнеслись как-то равнодушно, но что теперь об этом говорить!

Потом мы с Наташей и другими ребятами организовали «детскую площадку» для молодняка. В один вольер поместили медвежонка, волчат, лисят и зайчат. Помню, что несла зайчат под курткой, они там копошились, мягкие и теплые. Очень интересно было наблюдать, как все детеныши играли, еще не чувствуя, кто из них охотник, а кто — добыча. Около вольера всегда было много посетителей с детьми.

Интересно было работать с волчатами и лисятами. Мы подолгу сидели в клетке у волчат. Они нас не боялись, мы их — тоже. Когда я шла в зоопарк, то просила у папы 12 копеек на конфеты «дунькина радость», столько стоили 100 граммов. С этим угощением мы бежали к волчатам. Самое главное — правильно дать еду, чтобы пальцы остались целыми. Волчата не по умыслу, а по своей натуре могли запросто отхватить пальцы, так как они не слизывали с руки, а откусывали еду. Надо было зажать в закрытой ладони шарик конфеты и почти засунуть кулачок волчонку в рот. Он охватывал кулачок челюстями, в этот момент пальцы в пасти надо было разжать, и тогда волчонок языком захватывал угощение.

А вот лисята были очень разными. Детки рыжих лис были добродушными, легко приручались, а детки черно-бурых — очень коварными, как и их родители. Могли цапнуть сзади.

Кстати, как и волчата, лисы пахнут псиной. И вот после долгого общения с ними мы так пропитывались этим запахом, что дома приходилось все с себя снимать и переодеваться в домашнее. А ту одежду надевать только в зоопарк.

Был такой интересный случай. Я много рассказывала папе о наших занятиях в кружке и о нашей руководительнице. И папа захотел с ней познакомиться. И вот мы идем с ним в зоопарк. При входе — арка, с левой стороны которой окошечко кассы. Когда в зоопарк приходили мы, то нам нужно было только заглянуть в окошко — нас уже знали в лицо. Но тут со мной взрослый, откуда кассиру знать, что он пришел по делу, а не как обычный посетитель! И чтобы от папы не потребовали купить билет, я заглянула в окошко и сказала кассирше:

— Это со мной!

Боже мой! Как папа смеялся! Он не уставал рассказывать всем о том, как яякобы небрежно кивнув в его сторону головой, сказала: «Это со мнойА папа роста был немаленького, метр восемьдесят пять точно. Эта история долго еще припоминалась в нашей семье.

А потом Серафима Васильевна сказала нам, что есть план — построить в городе новый зоопарк! Мы поехали на край города в район ботанического сада, довольно далеко от нашей улицы Крылова. Там еще не было Ботанического жилмассива, не было тех домов на Дуси Ковальчук, где мы сейчас живем. Увязая по пояс в снегу среди высоких деревьев, Серафима Васильевна рассказывала нам, какой здесь будет чудесный новый зоопарк! И надо же было такому случиться, что после жизни в центре города, а потом около областной больницы мы переехали именно сюда! Катались на лыжах в том самом лесу, где в 1985 году начали строить новый зоопарк.

Законно

Когда мы учились примерно в классе пятом-шестом, у нас в ходу было слово «законно». Оно выражало, примерно, то же, что сейчас «в натуре», «стопудово», «железно» и тд. И вот помню, поздний вечер, в первой комнате гости за столом, я за что-то наказана, и мне велено идти спать. Где другие братья-сестры — не знаю. Лежу на маминой кровати и обдумываю всякие планы мщения вплоть до летального исхода, то есть очень сердита. Взрослые думают, что я сплю, разговаривают громко.

И вот мама рассказывает, что дети сейчас говорят какое-то такое слово, типа «железно», но вспомнить его не может. Понимаю, что она говорит про слово «законно», которое мы употребляем непрерывно. И мне ужасно хочется маме подсказать! Но если скажу это громко, все поймут, что я не сплю, и неизвестно еще, как на это среагируют. Хорошо, если примут мою подсказку восторженно, а если нет? И вот так я лежу в муках долго... И все-таки не открываюсь...

Колхоз

После седьмого класса нас послали в Первомайский колхоз на прополку капусты. Мы жили в помещении школы — в классах, спали на раскладушках. С нами были молодая учительница Любовь Геннадьевна и Игорь Васильевич, учитель физкультуры, который был точной копией Олега Стриженова! А я была в этого актера безумно влюблена. Соответственно — страдала по Игорю Васильевичу.

Жили мы очень интересно. К нам приставили деревенскую женщину, которая варила еду. Каждый день с ней кто-то оставался для помощи. В это время остальные делали вид, что пропалывают капусту тяпками. Капуста была молодая, только-только видны были маленькие ростки. И мы — где по земле, где по капусте — тяпками...

Самая интересная жизнь начиналась вечером. У нас был проигрыватель, пластинки, и вечерами были танцы! Девчонки умудрялись меняться нехитрыми нарядами, чтобы каждый день выглядеть иначе. Наши мальчики долго ничего не замечали. Но однажды нас подвела одна ситцевая юбка — на белом фоне крупные красные маки. Кто-то из мальчиков заметил эту переходящую юбку и спросил:

— А что, у вас одна юбка на всех?

Однажды, когда мы ушли в сельский клуб в кино (я сидела рядом с Игорем Васильевичем и тихо млела от счастья), к нам влезли деревенские ребята, прошлись по кроватям в обуви, разбросали все, кое-что пропало. Было неприятно.

Любовь Геннадьевна научила нас всех танцевать новый танец «Липси». Уже не помню, что это за танец! И еще она привезла из города «Первый концерт Чайковского для фортепьяно с оркестром». Мы все сидели в коридоре, где обычно танцевали, и слушали музыку. Яконечно, изображала безумную любовь к музыке и слушала, опустив голову вниз, прикрыв ее руками. Концерт мне был известен ибезусловно, нравился, но надо было повоображать. В это время к нам пожаловали деревенские во главе со своим предводителем, которого мы прозвали Пимокатом. Чуб — в одну сторону, кепчонка — в другую, сапоги гармошкой, типичный первый парень на деревне. Не знаю, что он решил, но он подошел к Наташе Старикиной, чтобы пригласить ее на танец. По-моему, он был, как всегда, слегка нетрезв. На ее недоуменный вопрос — в чем дело, он ответил:

— Ну фокстрот же!

Папа

Папа проводил с нами не так уж много времени. Во-первых, он много работал, а во-вторых, временами у него была бурная личная жизнь, не всегда связанная с нашей семьей. Но если он хотел с нами пообщаться, то тогда все были счастливы. И на всю жизнь мы запомнили то, чему он нас научил. Игра в балду, в чепуху, причем он сам смеялся вместе с нами, а мы так прямо помирали со смеху, когда читали эту ерунду, которая получилась! В детстве все смешнее...

Потом он научил нас составлять слова из длинного слова на время. И самым плодовитым словом оказалось — «гимнастерка»! Из него можно составить около 200 слов! Проверьте!

Елочных игрушек в то время было мало. Перед Новым годом мы все садились за стол и делали из цветной бумаги цепи, гирлянды, снежинки. Грецкие орехи обжимали золотыми или серебряными конфетными обертками. Все это потом вывешивалось на елку.

И яи моя сестра Мила хорошо запомнили комод, который папа сделал из спичечных коробков. Ящички выдвигались за ручки из тонкой проволоки. Этот комод размещался в игрушечной квартире — большой глубокой коробке. Там была еще какая-то мебель. Но самое главное, там висела маленькая лампочка от карманного фонарика. От нее шли провода к миниатюрному выключателю. И лампочка зажигалась в нужный момент.

Почему-то запомнилось, как мы пошли вечером с отцом гулять, я уже была старшеклассницей. Он не часто гулял со мной, поэтому запомнилось. Мы шли на проспект через генеральский двор. Только что от нас ушел очередной аспирант, которого отец консультировал, поэтому зашла речь о написании диссертации, о ее защите и получении степени кандидата или доктора каких-нибудь наук. Спрашиваю, а что пишут в диссертации? И папа сказал, что нужно найти, открыть что-то новое, совершенно неизвестное в науке и представить результаты в своей работе. Я искренне удивилась, а где же взять это новое?! Как это? Помню свое изумление, когда папа сказал, что есть люди, которые находят новое, и это не редкость. Оказывается, вокруг все такие умные, а я?

О том, что папа увлекался певчими птицами, знают не только члены нашей семьи. Клетки были везде — висели на окнах, на стенах, стояли на шкафах. Клетки папа делал сам. У него были маленькие тисочки, которые живы до сих пор. Была ручная дрель, теперь она у Андрея. В рейках сверлились дырочки, кусачками нарезалась жесткая проволока, она протаскивалась через отверстия в рейках — так собиралась клетка. В ней выдвигалось дно, чтобы можно было сменить подстилку из газеты, вытрясти мусор. Конечно, нас заставляли это делать, хотя мы ленились, у всех были свои дела. Когда за столом собиралась семья и разговаривали все сразу, то птицы начинали так громко орать, что перекрикивали нас! Птиц отец покупал или менялся с такими же любителями.

Вот перечень певчих птиц, которые жили у нас дома: чечетки, реполовы, чижи, щеглы, овсянки, канарейки, поползни, клесты, дубоносы, синички-гаечки, славки, зяблики, варакушки, волнистые попугайчики...

К отцу ходил один старик с большой белой бородой — Алексей Михайлович, Мила вспомнила, что он был дядей нашего соседа по дому Толи Киселева. Они долго беседовали, советовались, к каким птицам подсаживать молодых кенаров для учебы. Алексей Михайлович называл отца на вы и по имени и отчеству, а папа его — на ты. Я про себя тихо возмущалась, ведь гость гораздо старше папы, и так нельзя обращаться к старшему...

Еще приходил молодой паренек Виталька, его мать работала с моей мамой. Он тоже интересовался птицами, но с другой целью: учился делать чучела. Виталька рос в неполной семье, и было видно, что он тянется к отцу, слушает его внимательно.

В выходные дни отец ходил на птичий рынок и звал меня с собой, а когда подрос Андрей, брал и его. Местонахождение птичьего рынка не было постоянным. Мне запомнилась Березовая роща. Там было старое кладбище — очередное временное пристанище любителей певчих птиц. Полуразрушенные могилы, поваленные кресты... Мы ходили между крестами и заросшими холмиками, не придавая этому значения. Момент покупки птицы как-то ускользал от моего внимания. Я на что-нибудь обязательно отвлекалась. Отец покупал кого-то, и мы шли домой. Мама спрашивала отца, сколько стоит та или иная птица, но правды отец не говорил. Очевидно, это были немалые деньги. А якак ворона, ничего не видела. Папа вовремя меня отвлекал.

А когда он брал с собой Андрея, то тот, как Павлик Морозов, по своему малому возрасту говорил маме всю правду:

— Ничего страшного, мамочка, это только сто рублей!

Сумма в то время очень приличная.

Когда мама родила Андрея, мне было семь лет. Отец, конечно, был очень рад рождению мальчика. Поскольку старший сын радости не доставил, а дальше шли девчонки, Андрей стал его последней любовью.

Помню концерт смотра художественной самодеятельности НИИГАиКа в старом ТЮЗе на Красном проспекте, где сейчас филармония. На первом ряду сидят мои родители. Мама — в напряжении, папа — доволен и горд. Я на сцене, за моей спиной оркестр нашего института. Мне не страшно, честное слово! Пою на английском языке песню из кинофильма «Серенада солнечной долины». Кто-то из преподавателей английского языка послушал пластинку и списал слова для меня. Вижу, что папа просто млеет от гордости...

Молодые люди в институте знакомились со мной чаще всего потому, что мой папа — Гловацкий! Хотели получить какие-то дивиденды, ведь он — завкафедрой геодезии. Однажды я по просьбе Наташи Напалковой подсмотрела экзаменационные билеты, чтобы помочь ей готовиться. Прошу прощения за это!

У отца были дипломники, которые отдавали ему свои работы на проверку. Сначала их читал отец, а потом просил меня исправить орфографию и расставить запятые. Я с удовольствием это делала и важничала.

На полигоне отец часто ходил на рыбалку, скорее для удовольствия, чем для добычи. Ничего приличного в Ине не водилось. Когда в первый раз отец взял меня на рыбалку, яконечно, пошла с ним. Мне было все интересно. По дороге он